Право на защиту от вседозволенности спецслужб

Карэн Агамиров: В начале программы лидеры российской правозащиты представляют актуальные темы. Сегодня в эфире Олег Панфилов. Тема о современной российской журналистике. Его собеседница – бывшая ведущая радиостанции “Русская служба новостей” Анастасия Изюмская.

Олег Панфилов: Настя, вы подозреваете, что ваша история, история ваших коллег уже вошла в историю российской журналистики? Какую ответственность вы почувствовали в связи с тем, что с вами случилось, что случилось с радиостанцией, что случилось с вашими коллегами?

Анастасия Изюмская: “Подозревать”, это страшное слово, “ответственность” еще более страшное слово. Я не думаю, что действительно то, что произошло нашей радиостанции “Русская служба новостей”, это станет каким-то серьезным событием для истории российской журналистики. Развал НТВ – да, попытки закрыть “Эхо Москвы”, был такой период в истории этой радиостанции – да. Но наша радиостанция настолько маленькая и незначительная и аудитория у нее такая небольшая, что я не думаю, что это кто-то заметит. Кроме того, ведь это не только мы. Это происходит со многими изданиями. Немного времени прошло с тех пор, как стали уходить люди с нашей станции, стала меняться политика, поменялся главный редактор журнала “Профиль”. Ведь это событие одного и того же порядка. Нет, я не думаю.

Олег Панфилов: Нет, я не соглашусь все-таки, потому что событий очень мало. Если бы это было одно из сотен, связанное с такой откровенной цензурой, то тогда можно было бы с вами согласиться.

Анастасия Изюмская: А введение нового руководства на РЕН ТВ это не то же самое? Это, не знаю, как рак, в разных частях страны, в разных СМИ это выскакивает. Я учусь в Российском государственном гуманитарном университете, пишу сейчас работу по истории, называется она “Тоталитаризм и демократия”. Вот это в том числе попытка разобраться с тем, что сейчас происходит. После того, как я опубликовала свое письмо, многие обвиняли меня в том, что, о какой свободе прессы я говорила, когда говорила, что нас учили свободе прессы, да какая была свобода прессы при Ельцине, упрекали меня. Может, ее и не было, но я видела, что там, где я работала, она была. Там, где мне довелось начинать свой профессиональный путь, я занималась именно журналистикой, а не пиаром или пропагандой. К сожалению, мне пришлось с этим столкнуться. И мне пришлось столкнуться с этим гораздо позже, чем с этим пришлось столкнуться моим коллегам. Я знаю, что очень многие вообще покинули профессию давным-давно, ушли в тот же пиар. По крайней мере, потому что это честно: когда ты занимаешься пиаром, заниматься именно им, а не заниматься пиаром, когда занимаешься журналистикой. Я знала, что это происходит в разных СМИ. Но со мной это произошло сейчас. Очевидно тенденция, очевидно, что власть целенаправленно отказывается от тех, по моему представлению, может быть, наивному, может быть, какому-то максималистскому, от тех плюсов той непростой эпохи, которая была и ушла вместе с Ельциным. Мне кажется, что свобода слова была и сейчас она сходит на нет.

Олег Панфилов: Что бы вы сказали о том, что журналист должен почувствовать прежде, чем предпринять такой шаг, взять и уйти? Где та сейчас мера ответственности перед профессией, а проще говоря, мера ответственности перед совестью?

Анастасия Изюмская: Это действительно разные вещи: есть профессия и есть совесть. Хотя недавно мы это обсуждали, и кто-то мне сказал из моих друзей, что профессия журналиста и профессия врача одна из тех, где совесть – это профессиональное качество. Если исходить из этого, совесть такая, бескомпромиссная штука, что не нужно давать никаких указаний. И даже если ты для себя принял решение, что да, ты пойдешь по этому пути и именно этот путь в этой ситуации правилен, если твоя совесть с тобой не согласна, ты об этом непременно узнаешь. Собственно, и публикация моя в газете продиктована не столько какими-то серьезными размышлениями над профессией, над тем, что надо и что не надо делать, сколько тем, что моя совесть была с этим не согласна. Мне казалось, то, что нас заставляют делать, это абсолютно неприемлемо для меня лично. Поэтому, когда я писала, я не писала о своих коллегах, потому что раньше были такие попытки упрекать, ах, вы остались, вы не так хороши, как мы о вас думали. Нет, каждый для себя делает выбор. На мой взгляд, идет сокращение свободы прессы. С другой стороны, ведь правы те, кто говорит, что: ну вы же можете все это говорить. Ведь действительно, если сравнивать со временами Советов, кто бы мог представить, что я возьму и накатаю кляузу на своего генерального директора, и мне за это ничего не будет? Кто бы мог подумать, что мы с вами сможем вести эту беседу, или кто бы мог подумать, что такие газеты, как “Коммерсант”, как “Новая газета” смогут публиковать об изменении формата нашей радиостанции. Это было немыслимо. То есть что-то сохраняется. И я предполагаю, что какие-то СМИ сохранят за собой это право говорить то, что они считают нужным, но, к сожалению, их будет не так много. Тем более что “Эхо Москвы” вещает далеко не во всех городах, “Коммерсант” читает довольно узкая прослойка, “Новая газета”, опять же, не самое популярное, мягко говоря, издание в нашей стране. А федеральные телеканалы давно уже занимаются скорее пропагандой, чем журналистикой, если мы говорим, например, о новостных программах.

Что касается будущего… Люди не привыкли к тому, что журналистика должна быть свободно. Нет привычки к этому. Это должно быть, как чистить зубы по утрам. То же самое и с парламентаризмом. Сложно упрекать Россию в том, что у нее несвободный парламент. Она не знает, как это. И мне хотелось бы верить, что появится понимание, что да, нам нужен свободный парламент, который действительно представляет интересы людей, живущих в стране, а не интересы власти. Мне хотелось бы верить, что да, журналистика будет опять же отвечать потребностям людей, которые покупают эту газету, которые хотят знать вот эту информацию, а не потребностям власти, которая нуждается в органах пропаганды. Но я не знаю, сколько на это лет понадобится. Я очень не уверена, что мне удастся вновь увидеть такой расцвет разношерстный, который был при Ельцине. Я очень не уверена, что мне удастся вернуться в профессию. Потому что я уже два месяца без работы и большинство из тех предложений, которые есть, они так или иначе связаны с тем, что мне нужно идти на компромисс и мне нужно выбирать, а готова ли я опять рассказывать о том, какой у нас прекрасный президент. Да я ничего не имею против президента, ради бога, но я хочу рассказывать о его делах, а не о том, как он хорош.

Карэн Агамиров: Это был материал Олега Панфилова.

Радио “Свобода”

3.7.2007